Глава 1.

Летом 1993-го я окончательно понял, что происходит в Югославии. Понял — по крайней мере доказал себе.

К тому времени кровь в этой стране лилась добрых два года. В 91-м Запад поддержал хорватов и словенцев, пожелавших обрести независимость от Белграда. В жертву при этом были принесены сербы, проживавшие на территории Хорватии. Тысячи людей оказались не просто в положении людей второго сорта — а просто скота. Вспыхнула вековая вражда на национально-религиозной почве. Хорваты-католики подняли клеточно-шахматное знамя Государства Хорватия 1941-1945 годов, вспомнили, как убивали сербов вместе с гитлеровцами при Павеличе{8} и — после полувекового перерыва продолжили это занятие, отыгравшись за Блайбург{9}. Сербы хорошо помнили, как их дважды пытались истребить только в этом веке: в 1941-1945 — немцы и хорваты, в 1914-1918 — австрийцы (суть те же...). И если русские в девяностые годы чаще покорно слушали "Пошел вон!" — и уходили с земель своих отцов, то сербы, народ горячий и непокорный, взялись за автоматы. И тогда мир выступил против сербов — даже Россия промолчала, послушно присоединившись к блокаде сербов. А истинно русским "за державу" стало обидно. Мирясь с несправедливостью по отношению к сербам, бросив их в беде, Россия преступает и любые, элементарные понятия совести, справедливости, международного права, а равно предает собственные национальные интересы. Если, конечно, русские в бывших союзных республиках входят в сферу понятий о национальных интересах России.

Я не могу ничего изменить в мировом масштабе, но чтобы остаться самим собой, с чистой совестью, чтобы быть непричастным к предательству, я понял — мой путь лежит в Боснию. Читатель может не знать о вишистской Франции 1940-1943 годов, сотрудничавшей с Гитлером, но во время Второй Мировой войны французы говорили: "Петен спасает наш кошелек, де Голль спасает нашу честь." К Вишистскому правительству далеко не все плохо относились, подписание перемирия, то есть фактически капитуляции Франции перед Германией в 1940 году сопровождалось искренним ликованием масс. Сравнение хромает потому, что наш Петен и кошелек спасал только свой. Потому — бремя чести, жребий де Голля, выпало нести простым парням.

Была большая волокита с получением загранпаспорта. После распада СССР я, русский, не имел и российского гражданства. Но, в конце концов, в мае 1994 года я все же стал российским гражданином, имеющим возможность выезжать за границу. А осенью 1993 года я нашел в одной из центральных газет статью журналиста Пятакова, в которой упоминались парни, воевавшие ранее в бывшей Югославии и уехавшие туда по какому-то каналу. Позже я выяснил, что эта, богатая фактурой и изобиловавшая пафосом статья, большей частью высосана из пальца. Основой послужили реальные прототипы, но доминировали фантазии автора — сейчас такой бред я отличаю невооруженным глазом. Тогда же взял на заметку журналиста и стал отслеживать его материалы, в которых как-то упоминались добровольцы. После получения загранпаспорта я вышел на Пятакова, а через него — на Петра Малышева, который объяснил мне истинное положение вещей и посоветовал, что надо делать.

Так судьба свела меня с Петром Малышевым — небольшим худеньким пареньком, старше меня года на полтора. С просветленным, иконописным ликом и стальными глазами. В детстве они были голубыми — но у всех людей голубые глаза меняют оттенки, становясь у кого-то мутными, у кого-то бесцветными щупальцами... У Петра, повторяю, глаза были цвета стали. Видимо, нержавеющей. Это был человек прямой и открытый. Рабочий и ювелир, исследователь московских подземелий, страстный наездник, влюбленный в лошадей инструктор верховой езды. В 1989 году "Взгляд" показал фильм о нем — Петр держал лошадь в московской квартире (на первом этаже сталинского дома). Фильм повторялся весной девяносто пятого.

Покойный Листьев снимал покойного Петруху, — так откомментировал мне это один из знавших Малышева. Да, это так. Но по иронии судьбы Листьев лежит рядом с Владимиром Высоцким и Отари Квантришвилли. Очень символично — между искусством и криминалом. Первую встречу Петр назначил мне в сквере у деревянной часовни, на месте которой ныне вырос храм Христа Спасителя. Сейчас я воспринимаю это как символ — именно Петр дал мне первые уроки уроки жизни в условиях войны, предостерег от ряда возможных ошибок и глупостей.

Сам он не знал страха. В его щуплом теле пульсировала дикая отвага, наглядно показывая как выглядели реальные берсерки{11}.

Об этом говорит случай из его биографии. Ему, тогда еще пятнадцатилетнему мальчишке, ребята на дали покататься на качелях и слегка побили. Смыв кровь, он вернулся и избил... пятнадцать человек, трое из которых прошли армию. На суде сравнение маленького, щуплого Петра и большой группы потерпевших было явно не в пользу последних. Прокурор смеялся до слез — ведь подобные случаи почти невероятны. Обычный человек такого сделать не может. Следствие: Петруху поставили на учет, освободив от службы в армии{12}.

— И ты с тех пор почувствовал в себе воина, тягу воевать?

— Нет, с тех пор я почувствовал в себе тягу к мародерке. С побитых я еще и снял часы, — отшутился он.

Он очень хорошо знал круг русской национальной оппозиции. Одно время его женой была дочь Батогова, издателя газеты "Русское Воскресенье", одного из "вождей" общества "Память".

Когда мы познакомились с Малышевым, он уже успел пройти бои в Приднестровье, куда уехал, бросив учебу в каком-то вновь открывшемся университете. Затем была Босния, там Петр крестился — до этого он был в группе "Памяти", придерживавшейся языческих взглядов. После похорон Михаила Трофимова{13} он ненадолго заскочил в Москву, собираясь опять в Боснию — но ему стало ясно, что тут, в России, что-то намечается. Был в Белом Доме, там пригодилось его знание подземных коммуникаций, через которые он выводил людей из осажденного здания. В конце сентября, еще до кровавой развязки, Петр Малышев задерживался милицией.

— А был ли там еще кто-нибудь из добровольцев? — спросил я его о Белом Доме.

— Да, Загребов.

— А кто это?

— Тот, кто продал сербам казачков...

Тогда Петр поведал мне о людях, которые делали деньги на русском добровольческом порыве. Они становились как бы вербовщиками, получая у сербов деньги. Одним из таких и был Александр Загребов, фигура загадочная и противоречивая.

Вскоре после Белого Дома Малышева "взяли на карандаш". Некто Миша, по "легенде" — военврач, ранее воевавший в Афгане, завсегдатай патриотических тусовок, познакомился с Петром и свел его с корреспондентом Пятаковым, после чего сам исчез.

— Я не удивлюсь, если меня арестуют и на допрос придет тот самый "Миша", — сказал мне Петр. Опытный человек умеет отличить человека с погонами, "опера" от просто обывателя.

Малышев дал интервью Пятакову, содержавшее много информации по своей биографии, преследуя цель отомстить Ярославу Ястребову, которого он считал виновным в гибели ряда русских — тех, кого Ярослав завербовал в 92-93 годах. Я полагаю, что основная причина его нелучших чувств к вербовщикам-посредникам, то, что они "погрелись" на этом, заработали деньги на чужой крови. Газета в присущей ей бесцеремонной манере назвала Ястребова "идейным аферистом". Неожиданно он объявился и подал на газету в суд. Другие добровольцы питали тоже не самые теплые чувства к Ястребову. Его даже где-то в 1993 году пытались убить, более того: думали, что убили и даже ставили свечку за упокой души. Как и положено — по жанру — людям определенного сорта, Ястребов выжил. На этом суде некоторые добровольцы справедливо рассудили, что и Пятаков, и Ястребов один другого стоят, и нет смысла вмешиваться в их свару.

Используя Петра как удобную фигуру, его в 1994 году раскручивали, дав возможность появиться в прессе и на экране. Петр сам говорил: "Из меня делают поджигателя рейхстага". Возможно, он слегка преувеличивал — он был явно не масштаба Димитрова. Все мы ходим под Богом, но Петр пытался делать свое дело.

Петр объяснил мне, как уехать в Боснию. Оказывается, к тому времени "канала" уже год как не существовало. Многократно посетив югославское посольство и познакомившись с реальными проявлениями ментальности сербов, я, наконец, получил визу. Диплом защищен. За спиной — крылья. Я их чувствовал!!! Вещи я отдал хорошему знакомому с инструкцией передать их моим родителям, если я не вернусь до определенной даты. "Возвращаться — плохая примета," — повторял я. — Но чем черт не шутит, может еще увидимся!"

Я жадно вдыхаю события последних дней моего пребывания в Москве. В июне Москву посещает Караджич, выступает на радио, но по моему мнению, неудачно, сказывается то, что русский язык ему не родной.

Последняя июньская "Бессоница" на радиостанции "Эхо Москвы". Нателла Балтянская и Андрей Черкизов беседуют с Александром Невзоровым. В течение первого часа Невзоров спокойно, с тихой издевкой, "ломает" и переубеждает Черкизова — и тот переходит на сторону питерского журналиста. В течение второго часа растерянная и недоуменная Нателла пытается противостоять апологетике Сталина, но это жалкие потуги...

Часы поставлены на обратный отсчет, отбивая последние дни и часы. Я запомнил концерт Макаревича на Красной площади... И вот происходит событие — возможно, знамение свыше. За день до отъезда, двадцать девятого июня девяносто четвертого, уже коротко стриженый, я встретил в метро (на "Таганке") крепко сбитого пожилого мужчину в очках, который разговорился со мной. Чем-то его привлек мой внешний вид. Мужчина был "под шофе", пытался угостить меня коньяком. И ехал он то ли с похорон, то ли с поминок. "Какие были люди!" Оказалось, что передо мною бывший летчик, воевавший ранее в Израиле и Анголе. Он сокрушался по поводу своих товарищей, погибших за что-то в этих конфликтах. Назвал себя "диким гусем".

Я сначала не все понял и поинтересовался, за кого же он воевал в Израиле. "За Советский Союз!" — ответил он неожиданно ясно и твердо. "А в Анголе?" — "Да, хрен там разберешь! И те черные, и те! Но я не убивал людей! Когда надо было бомбить, я сбрасывал бомбы и все... Когда же стрелял, выпускал ракету в самолет, я знал, что летчику конец — но я стрелял не в него, а в истребитель," — его явно мучили фантомные боли прошлых войн.

— И много вы сбили самолетов?

— Да штук пять... Я ушел... и мне дали пенсию. Я от нее отказался! Хрен вам! Какие люди погибли, какое племя, цены им нет...

Мы разговорились чуть больше — его звали Геннадий Васильевич, после гибели родителей во время войны он был воспитан бабушкой (дворянкой?), стал военным летчиком. Я даже записал его телефон, но он опомнился и сказал: "Ты, наверное, из прокуратуры. Зря я тебе дал его..." Мы расстались — призрак прошлых войн и я, которому, ее предстояло увидеть.

ПРОЩАНИЕ СЛАВЯН

Прощальное напутствие было кратким. Через улицу или другой открытый участок, где работает снайпер, лучше перебегать первым. В атаку идти — где-то в середине. Всем страшно, но все идут. Не высовывайся, не лезь поначалу на пули — так месяца через четыре боев можно стать нормальным бойцом. Вот и все. Это и есть краткая мудрость, квинтэссеция их боевого опыта. Мне надо добраться до Еврейской Гробли (Еврейского кладбища) в Сараево, где сейчас находится Русский добровольческий отряд, недавно потерявший в бою своего командира — Александра Шкрабова. Весть об этом быстро достигла Москвы. Еще русские добровольцы есть в Вишеграде, но там война сейчас позиционная, и ехать туда незачем.

Один ветеран-доброволец хотел передать письмо для ребят, но опоздал к поезду — и я увидел его лишь через стекло...

Киевский вокзал чем-то напоминает мечеть с минаретом. Последний образ Москвы — гостиница "Рэдиссон-Чеченская". Мой сосед по купе — излучающий хитрость украинец-снабженец. Едет во Львов, обижен на Россию. Вагон проходит карпатские туннели — вот и Закарпатье, ныне не наше. Чувствуется близость границы — дома стали богаче, все больше и больше каменных особняков. Близость границы повысила благосостояние местных жителей.

Колеса выстукивают знакомые стихи (за знаки препинания не ручаюсь):  

Смутную душу мою тяготит
Странный и страшный вопрос:
Стоит ли жить, если умер Атрид.
Умер на ложе из роз?
...Тягостен, тягостен этот позор —
Жить, потерявши царя.  

Я еду в самое сердце войны, разгоревшейся в Европе впервые после сорок пятого года, в эпицентр бури. Летом 1991 года югославская "перестройка и демократия" разорвала большую и богатую страну на части. Словения и Хорватия явно тяготели к Германии. Запад признал их право как наций на самоопределение. Но и в Хорватии, и в Боснии на протяжении многих веков жили сербы. И им в новых государствах была уготована участь "райи", стада, просто рабов.

Можно ли было избежать этой войны? Я не думал об этом. Если бы не Горбачев и его податливость... Если бы не трусливое и нерешительное поведение сидевшего в Белграде "коммунистического правительства"... Все сценарии проиграть нельзя. История не знает сослагательного наклонения, никаких "если". Сейчас уже безразлично. Война, как и время, — это ДАНО. Решение должно касаться только персонального моего (твоего, вашего) поведения в данных обстоятельствах. Можно рассуждать и спорить, ставить свечки в церкви, можно топить тоску и отчаянье в водке, но можно действовать. Итак, в 1991-1992 годах Югославия, как и Советский Союз, распалась. Сербы вне старой союзной республики Сербия создали два своих непризнанных "цивилизованным миром" государственных образования — Сербскую Краину во главе с Миланом Мартичем и Республику Сербскую в Боснии — с куда более известным Радованом Караджичем у руля.

Босния. Почему это слово отзывается такой болью в моем сердце... В Югославии Босния считалась уникальной природной крепостью, труднодоступной для вражеских армий, оправдавшей свое реноме еще полвека назад. И потому-то здесь сосредоточен основной военно-промышленный потенциал погибшей Югославии — в случае войны Тито был готов тут сражаться хоть с НАТО, хоть с Советским Союзом. Но когда крепость неприступна для нападения извне, надо что? — поднять мятеж, расколоть ряды ее защитников. Когда Югославия распалась, боснийские сербы, фактически брошенные на произвол судьбы официальным Белградом, создали свою собственную республику во главе с поэтом Караджичем. Борьба шла на два фронта — против хорват и мусульман. В этой войне хорват и мусульман поддерживают США и многие европейские страны, Турция и Саудовская Аравия. У них — миллиарды долларов и горы оружия. У сербов Караджича — ничего, кроме храбрости и упорства. И мое место ТАМ.

Я думаю об этом под стук колес. Мы просмотрели эту войну — и в том смысле, что люди не помнили, как она началась, когда и из-за чего... Просмотрели и политики, заняв антисербскую позицию, не использовав право "вето" в Совете безопасности ООН при наложении явно несправедливых санкций на сербов. Я себе уже все доказал. Здесь речь не о горах — о войне. Суть войны в том, что Югославия была нужна, пока существовал Советский Союз. Социалистическая, многонациональная, с высоким уровнем жизни.. в этом регионе — и бесспорный военный лидер, Югославия давала альтернативу в соцлагере — и раскалывала его. Но когда Советский Союз стал умирать, такая альтернатива ему стала не нужна, даже опасна, — и ее убили также. Принесли в жертву большой политике и большим деньгам. Основное влияние на это оказали прохорватская позиция Германии, а потом — и поддержка мусульманских сепаратистов Боснии Соединенными Штатами. Раскол страны повлек за собой цепную реакцию гражданской войны. Ведь если Хорватия имеет право выйти из Югославии, то сербы, компактно проживаюшие в ряде ее районов, имеют аналогичное право выйти из Хорватии и либо остаться в Югославии, либо присоединиться к Сербии. Тем более что нарушались и ущемлялись основные гражданские права сербов — в первую очередь, право на жизнь.

А поезд несет меня все дальше и дальше.

Остановка. Как удар топора по плахе — Чоп. Смена колодок у вагонов — далее мы едем по другой колее. Исчез столь привычный стук колес, а в соседнем купе двое технарей неутомимо бубнят о железнодорожных технических нюансах — можно сойти с ума. На украинско-венгерской границе украинские пограничники выпрашивают у пассажиров пачки сигарет.

Венгерский пограничник придрался к отсутствию у меня ваучера. Я выезжал за границу впервые и не знал, что кроме визы требуют и его. Мне было приказано выйти и остаться в Украине — несмотря на югославскую визу у меня в паспорте. Я ехал через Венгрию транзитом, и их не должны были волновать мои отношения с Югославией — поезд оставался территорией России. Пришлось играть — я стал объяснять, что не понимаю ломаного русского языка венгра. Поупиравшись, он заглянул в мою декларацию и в какой-то список — и пропустил меня. Был он худ и жилист, голова брита, оттопырены уши, я запомнил его ненавидящий, испепеляющий взгляд. "Явно фашист," — подумалось тогда. Венгрию мы проехали ночью и впечатлений у меня от этой страны не осталось. На выезде венгерские таможеники спрашивают наличие водки и сигарет. — "Ненч?" — "Ненч," — отвечаю я.

БЕЛГРАД

Ну вот, наконец, Югославия. Поезд едет по ровной, как стол, придунайской равнине — это Воеводина, житница страны, спасшая сербов от голода в экономической блокаде. Везде видны кукурузные и пшеничные поля. Возможно, что это поля будущей войны. Вооруженные силы Венгрии приведены в состояние повышенной боевой готовности.

При подъезде к городу пассажиры изумленно смотрят на изящные развязки автомагистралей и красивые современные дома Нового Белграда. Я впервые увидел и понял, что современные жилые дома могут быть не только страшными коробками, а планировка микрорайонов наталкивать на мысли о том, что если Иван Грозный по легенде ослепил мастеров Барму и Постника после строительства собора Василия Блаженного, то наших архитекторов ослепили ДО.

Дома здесь построены в стиле постмодернизма... Тем, кто этого термина не понимает, попробую объяснить. Постмодернизм — это легкость бытия. Не понятно? Отвлекусь от темы. В Китае происходят соревнования палачей. Первый палач одним взмахом меча аккуратно рубит голову жертве — и лучше, кажется, это сделать невозможно. Но вот следующий палач делает взмах мечом — и жертва стоит с головой — как и прежде, спрашивая: "Ну и что дальше?" — "Тряхни головой," — отвечает палач. Действие. Голова падает. Так вот постмодернизм — это та самая голова, которая уже отрублена, но не упала и не осознала этого...

Старый Белград. Пустынные улицы — сказываются санкции, горючее стоит фантастически дорого. Автомобилей очень мало. Сажусь в трамвай и пытаюсь выяснить, сколько стоит билет. "Один динар", — говорит мне серб. Он понимает мою русскую речь! — "Но сегодня бесплатно".

— Почему?

— Сегодня воскресенье, контролеры спят, — объясняет он и для убедительности складывает две ладони и прикладывает их к склоненной голове. В начале 1994 года в Югославии была проведена финансовая реформа, которая ввела новый динар, жестко привязав его к немецкой марке — и сделав их равными. Новый динар равнялся, по-моему, миллиарду старых — это дает представление о маховике гиперинфляции, поразившей осажденную страну. Но все равно курс динара завышен — это чувствовалось по ценам.

Я жадно и быстро ходил по городу — может, больше шансов и не будет. Климат напоминал Сочи{14}. Белград очень красив. На главной его оси стоит два собора — святого Марка и святого Саввы, наиболее почитаемого в Сербии святого. А еще — правительственное учреждение, напоминающее по стилю Исаакия в Санкт-Петербурге. Я видел две пешеходные улицы — большую, князя Милоша, покрытую квадратными плитами, и еще какую-то, мощенную камнем, резко уходившую чуть ли не спиралью вниз и влево, к рынку и еще одному храму. Эта улица похожа на Арбат — на ней расположились художники, на стенах домов тоже было что-то изображено. Ближе к окраинам встречаются двухэтажные домики, заросшие виноградом и прочей зеленью. Общее впечатление от Старого Белграда — это город "кафан", кафе и закусочных... Мелодии я слышал почти исключительно сербские. Кирилические буквы, двуглавые орлы гербов, те же цвета флага — красно-сине-белый — все это здорово напоминало о России и наших с сербами общих корнях. Казалось, что какой-то шутник только немного изменил русские слова. Может, так могла сложиться история России, если бы была альтернатива в истории.

В Белграде возле неовизантийского собора святого Марка я нашел церковь Святой Троицы, которая окормляется Московским патриархатом. В небольшом помещении храма я увидел каменную доску с фамилиями погибших добровольцев. Отец Василий, для которого русские добровольцы были не в новинку, объяснил мне, как добраться до представительства Республики Сербской — на улице Моше Пийяда. Возле представительства, бетонно-стеклянного модернового здания, был подземный переход с эскалатором, автоматически включавшемся, когда кто-то на него становился. В представительстве одетый в "гражданку" худощавый бородач с веселыми глазами, мой тезка, которому я объяснил, зачем и куда еду, без лишних вопросов выписал мне "дозволу" — пропуск в Боснию, который мне также давал право на бесплатный проезд в автобусе до Сараева. Там же меня угостили кофе, который сербы запивали смесью воды с каким-то цитрусовым соком.

Белград меня удивил — я попал в какой-то рай после Москвы образца 1994 года. На огромных стеклянных витринах ювелирных магазинов не было решеток. В городе жили нормальные люди — там совсем не было "качков", ставших неотъемлемой частью пейзажа брутальной, воровской Москвы. Ночью в парке гуляли парочки — и не было никаких мордобоев! Боже, куда я попал!? Позже я узнал, что Югославия прежде была полицейской страной и весь преступный мир работал под полицией. В городе много цыган-попрошаек, они же сидели около церквей. На стене собора были граффити на какие-то музыкальные темы. В киоске я купил пару югославских газет — по-моему, "Политику" и "Борьбу". Незнакомый до того сербский язык становится понятным — как-будто я его вспоминаю. Хм, никакой националистической истерии в прессе, анализ войны очень взвешеный и толковый. Как во мне просыпается понимание сербского? Генетическая память — или языки настолько родственны, что все очевидно по контексту?

Автобус уносил меня в Сараево — дорога от Белграда заняла восемь часов. Из динамика льется сербская мелодия, в которую прочно въелись мусульманские мотивы — мне она не нравится. Один из пассажиров — молодой парень с оторванной по плечо левой рукой. Из разговора я понимаю, что это — результат ранения.

Мост через Дрину у Зворника охраняли не только полиция, но и несколько противотанковых ежей. Они эффектно показывали, что здесь заканчивается мир и начинается война. Но зачем они тут? Не понимаю. На память приходит один из тезисов Ислама, делящем землю на поле меча и поле мира.

ALEA JACTA EST{14a}

Жребий брошен. Рубикон перейден, здесь он носит название Дрины — после очередной проверки, объясняя полиции кто я и куда еду, называю имя Славки Алексича (командира отряда в Сараево); на вопрос: "Четник?" — отвечаю: "Четник", сажусь в автобус — и вот я там. Слово "четник" является нам обоим понятным, четко и ясно объясняющим зачем и куда я еду. Какой-то пассажир спрашивает: "Рус?"

— Рус.

— Брача ("Брат"), — почти шепотом, с каким-то благоговением произносит он.

Вот она — Босния. Жадно вглядываюсь в окружающие картины. Пограничный город Зворник. Страна встречает меня руинами домов. Они завораживают взгляд. Под маскировочными сетями стоят, нет — хищно притаились три самоходные артиллерийские установки. Автобус то карабкается, то спускается по горной дороге-серпантину, порою кажется, что облака клубятся под его колесами. Постепенно поднимаемся все выше и выше — вокруг заросшие смешанным (хвойно-лиственным) лесом горы, равнина Дрины мелькнула быстро и незаметно. Поражает воздух — своей чистотой. В дали в дымке синеют вершины. Какие красивые пейзажи! Растоптанный рай... Вспоминается старый, "перестроечных" времен анекдот. Папа Римский, Иоанн Павел II, прочитал труды Маркса-Энгельса-Ленина и пришел к выводу, что конец света может наступить в отдельно взятой стране. Переосмысливаю анекдот — я даже вижу эту страну из окна автобуса.

Езда по горной дороге воскрешает в памяти выступление г-на Пархоменко на "Эхе Москвы". Он, тогда ведущий журналист газеты "Сегодня", в мае 1994 в составе парламентской делегации посетил Боснию и Герцеговину. Я помню его выступление на радиостанции — интервью брал, по-моему, Алексей Венедиктов. Последний задает вопрос по делу — о роли средств массовой информации и... Пархоменко наивен как ребенок — он считает, что предвзятости западных журналистов нет, просто — по его словам, дело в том, что сербы не смогли найти с ними общий язык, и поэтому один и тот же взрыв сербского снаряда показывает четырнадцать операторов, создавая сербам неприглядный имидж. Или он полагает, что так наивны все русские — спокойно скушают эту байку. Не смог "специалист" по Югославии ответить и на достаточно простой вопрос радиослушателя, дозвонившегося в редакцию... Тот же г-н Пархоменко на "Эхе" говорил о том, что много прекрасных дорог — и перекрыть их просто невозможно. Утверждение более чем спорное. Как раз-то дороги и можно все перекрыть блок-постами, тяжелее это сделать с лесисто-кустарниковой местностью по бокам путей. Дороги прекрасны? Да без специального навыка за первым же поворотом можно оказаться в пропасти! Как тут только Македонский с иллирийцами сражался? Ведь и этих дорог не было. Я ему сочувствую. Да и вся средневековая Европа в долгу перед римскими "стройбатами".

Настоящим эпицентром кровавого югославского взрыва стала именно Босния, "Югославия в миниатюре" — гористая и лесистая республика в центре бывшей Югославии, отделенная от нынешней, "белградской" Сербии рекой Дриной. Боснийская этническая карта носит справедливое название "леопардовой шкуры" — настоящая чересполосица народов, все они — и сербы, и хорваты, и мусульмане — южные славяне. "Мусульмане" как-то странно звучит для уха, ведь это слово обозначает религиозную общность, а не национальность. Здесь, в Боснии, это самоназвание южнославянской общины, состоящей из принявших ислам в средние века христиан и ославяненных турок. Ислам принимали здесь добровольно, ради привилегий жить в городах, не платить налоги, быть у руля власти. Очень похоже, как в недалеком прошлом в Союзе вступали в партию. Нонконформисты же, кого все эти материальные блага не прельстили, остались православными, сербами. Прошла такая страшная селекция, генный отбор. Правда, в Боснии был еще и такой феномен, как богомильство. Эта антихристианская ересь, зародившаяся в Болгарии, в веке, кажется, тринадцатом, именно в ряде боснийских районов получила статус официальной религии. А с приходом турок богомилы всей общиной и перешли в ислам. Очень грубо, но логично, можно объяснить и образование именно нынешней этнической карты — в горных районах вроде Тузлы мусульмане имеют богомильские корни, в большинстве же районов Боснии последователи Магомета населяли плодородные, удобные долины рек и города — тут комментарии излишни.

Мы приехали в Пале — горнолыжный курорт, временную столицу Республики Сербской. Ее почему-то пресса упорно называет столицей, но своей столицей сербы считают Сараево, в котором до войны сербская община лишь немного уступала по численности мусульманской. Пале — всего лишь деревенька, точнее — поселок, состоящий в основном из двухэтажных каменных домов. Здесь есть церковь в византийском стиле, казармы, завод "Фамос", где и размещается несколько министерств. В отеле "Панорама", небольшом трехэтажном домике, который весьма скромно смотрелся бы на фоне многих подмосковных особняков, размещается ставка Караджича.

В автобус входит группа молодых шумно ведущих себя парней в камуфляже и с автоматами "Калашникова". Еще через час мы добираемся до Новосараева — в какой-то из моментов, когда он объезжает Сараево с восточной стороны, из окон правого борта автобуса виден контролируемый мусульманами город. Взаимно — мусульмане на какой-то миг видят и автобус, поэтому дорога в этом месте прикрыта бруствером из дерево-земляных укреплений и искореженных остовов автомобилей. Видны пара небольших кладбищ. Одно христианское, с крестами. Другое мусульманское, с квадратными надгробиями. В глубине души радуюсь, что мало шансов попасть под бомбежку: автобус на горной дороге — мишень идеальная. Я представляю себе, мысленно бросая взгляд с высоты птичьего полета на медленно ползущую белую коробочку автобуса, как пилот элементарно выходит на такую цель... Один заход, белое пятно попадает в перекрестье прицела... Пожелание "Счастливой охоты!" сбывается. Вспышка пламени — вот и все, конец пути, души пассажиров возносятся на небо. Но справа — опять крутой склон, заросший густым хвойным лесом. Крутой поворот. Я, похоже, приехал.